«Война! Вот это дрянь! Отвратительная дрянь!» - вдруг он понял, что не думает это про себя, а вслух орет, посреди грохота, и крик его адресован не другим бойцам, а ночи, оглушительному шуму и пулям, пролетающим над их головами, а потом, за высокой баррикадой ему выдалась передышка, и он успел спросить себя со всей серьезностью, не страшно ли ему, и сам себе ответил отрицательно, так как вообще смог задать себе этот вопрос, и так как незадолго до этого ему от страха было тошно, но длилось это недолго, не бесстрашие, а его передышка, и снова ему удалось метко кинуть гранату, а самому снова повалиться в грязь и снова почувствовать дрожь земли от прогремевшего взрыва, а затем, сразу же, услышать стоны и крики боли, так, что это все, этот ужас, стал ему, можно сказать, привычным, и он теперь уже методично бросал свои гранаты, тихонько, из-за насыпи, среди непрекращающегося грохота, но их осталось всего человек восемь или девять, и на всех - ни одного ручного пулемета, и подкрепления не высылают, и, похоже, атака на другое укрепление провались, потому что дали приказ отступать, что было весьма накладно со всем этим грузом, охапкой винтовок и ящиком припасов килограммов на пятьдесят, который они волокли по очереди, по грязи и слякоти, поскальзываясь, падая и снова вставая, пока в них стреляли со всех сторон, в том числе и с тыла, и все же в конце концов, два раза заблудившись, они дошли: занималась заря, небо понемногу светлело с востока, природа медленно выкарабкивалась из темноты, обретала очертания, показались высокие седые травы, затем белые, сверкающие после дождя, отливающие металлическим блеском на свету, который и светом-то не назовешь, потому что он еще не может создать цвета, и вдруг над холмами небо стало ярко-желтым, с переливом в оранжевый (тонкой полоской), затем в розовый, и снова в серый, хотя и закончился дождь, а потом сразу наступил день, и кое-где еще гремели отдельные выстрелы, щелкая то тут, то там, как опоздавшие к празднику петарды, и все успокаивалось, остановившись в конце концов, и на дне траншеи, куда они спрыгивали (или валились) один за другим, была все та же стоячая вода грязно-желтого цвета, а вокруг окопа серела, скорбя, земля, и стояли еще голые тополя, также сверкающие после дождя, и он тотчас же выбрался из вонючей ямы, где спали его товарищи, слишком обессиленные, чтобы снять с себя амуницию, и присел на стрелковую ступень, стараясь держать ноги там, где сухо и нащупывая в кармане папиросу. По счастливому случаю, она не сломалась: он закурил.